«Есть один признак возраста, который поражает меня больше любых физических изменений»: Симона де Бовуар — о старении

Фран­цуз­ская пи­са­тель­ни­ца и фи­ло­соф Си­мо­на де Бо­ву­ар в «Ста­ро­сти», на­пи­сан­ной в 1970 году, раз­мыш­ля­ет о ста­ре­нии как о био­ло­ги­че­ском и со­ци­аль­ном яв­ле­нии; пи­шет об из­ме­не­ни­ях, про­ис­хо­дя­щих с чув­ства­ми лю­дей, с их те­лом, вос­при­я­ти­ем мира. То­гда этой кни­гой ав­тор хо­те­ла «на­ру­шить за­го­вор мол­ча­ния» о ста­ро­сти. Но ка­жет­ся, «за­го­вор» все еще су­ще­ству­ет. По­это­му, вме­сте с из­да­тель­ством Ad Mar­ginem, мы ре­ши­ли вспом­нить этот про­грамм­ный текст.

©

издательство Ad Marginem

---

Ста­рик пы­та­ет­ся вос­про­ти­вить­ся объ­ек­тив­ной хруп­ко­сти сво­е­го по­ло­же­ния и внут­рен­ней тре­во­ге: бóль­шую часть его по­ступ­ков сле­ду­ет, по край­ней мере ча­стич­но, по­ни­мать как за­щит­ные ре­ак­ции. Одна из них — об­щая по­чти для всех по­жи­лых лю­дей — со­сто­ит в том, что они укры­ва­ют­ся в сво­их при­выч­ках.

«Есть один при­знак воз­рас­та, ко­то­рый по­ра­жа­ет меня боль­ше лю­бых фи­зи­че­ских из­ме­не­ний: это фор­ми­ро­ва­ние при­вы­чек», — от­ме­чал Оли­вер Уэн­делл Холмс. Факт этот неоспо­рим.

Но сло­во «при­выч­ка» мно­го­знач­но, а по­то­му необ­хо­ди­мо раз­ли­чать от­тен­ки его смыс­лов. При­выч­ка — это про­шлое, жи­ву­щее в нас не как вос­по­ми­на­ние, а как про­жи­ва­ние, вы­ра­жен­ное в уста­нов­ках и дей­стви­ях; это со­во­куп­ность на­вы­ков и ав­то­ма­тиз­мов, поз­во­ля­ю­щих нам хо­дить, го­во­рить, пи­сать и т. д.

В усло­ви­ях нор­маль­ной ста­ро­сти они, как пра­ви­ло, не раз­ру­ша­ют­ся, их роль даже воз­рас­та­ет, по­то­му что на них зи­ждет­ся ру­ти­на. Ру­ти­на на­чи­на­ет­ся там, где се­го­дняш­нее дей­ствие бе­рет за об­ра­зец вче­раш­нее, а то — по­за­вче­раш­нее, и так без кон­ца. Дабы хо­дить, я при­бе­гаю к от­ра­бо­тан­ным преж­де дви­же­ни­ям, но я могу вы­брать но­вый марш­рут. Ру­ти­на же в том, что­бы каж­дый день со­вер­шать одну и ту же про­гул­ку. В этом смыс­ле роль при­выч­ки воз­рас­та­ет с го­да­ми.

Ру­ти­на опи­ра­ет­ся на прин­цип эко­но­мии, что­бы не рас­пы­лять­ся по ме­ло­чам. Ее при­дер­жи­ва­ют­ся люди лю­бо­го воз­рас­та — осо­бен­но те, кто за­нят. Ре­ше­ния по по­во­ду пу­стя­ков при­ни­ма­ют­ся раз и на­все­гда: вы­би­ра­ет­ся ре­жим дня, опре­де­лен­ное устрой­ство про­стран­ства, та­кой-то ма­га­зин, та­кой-то ре­сто­ран. Но в мо­ло­до­сти эти пра­ви­ла гиб­ки: в них оста­ет­ся ме­сто для им­про­ви­за­ции, при­хо­ти, вне­зап­но­го вы­бо­ра.

Ста­рик же встре­ча­ет но­виз­ну с тре­во­гой; его пу­га­ет необ­хо­ди­мость вы­бо­ра; чув­ство непол­но­цен­но­сти про­яв­ля­ет­ся в нере­ши­тель­но­сти и со­мне­ни­ях. Ему удоб­но опи­рать­ся на про­ве­рен­ные пред­пи­са­ния.

Уста­нов­ки, ав­то­ма­тиз­мы на­чи­на­ют слу­жить по­вто­ря­ю­щим­ся дей­стви­ям: он те­перь хо­дит для того, что­бы вся­кий раз без от­кло­не­ний по­вто­рять одну и ту же про­гул­ку. При­выч­ки из­бав­ля­ют от слож­но­сти адап­та­ции, они дают от­ве­ты на еще не за­дан­ные во­про­сы. Ста­ре­ю­щий че­ло­век на­чи­на­ет неумо­ли­мо им сле­до­вать.

Кант все­гда при­дер­жи­вал­ся стро­гой дис­ци­пли­ны, но к ста­ро­сти она обер­ну­лась для него ре­ли­ги­ей. В по­жи­лом воз­расте Тол­стой с той же стро­го­стью рас­пи­сы­вал свои дни. Па­ра­док­саль­ным об­ра­зом при­выч­ка осо­бен­но необ­хо­ди­ма лю­дям празд­ным — даже боль­ше, чем за­ня­тым: дабы не уто­нуть в мяг­ко­сти пу­стых дней, им при­хо­дит­ся про­ти­во­по­став­лять ей черст­вость сво­е­го жест­ко­го рас­по­ряд­ка. То­гда их жизнь при­об­ре­та­ет ви­ди­мость необ­хо­ди­мо­сти.

Ста­рик из­бе­га­ет от­вра­ще­ния, вы­зы­ва­е­мо­го из­бы­точ­ной празд­но­стью, на­пол­няя свое вре­мя де­ла­ми и тре­бо­ва­ни­я­ми, ко­то­рые он по­ла­га­ет обя­за­тель­ства­ми; так он из­бе­га­ет му­чи­тель­но­го во­про­са: «Что де­лать?» При та­ком рас­кла­де ему все­гда есть чем за­нять­ся.

Я пом­ню, как мой дед рас­пре­де­лил свои за­ня­тия: сна­ча­ла га­зе­та, за­тем осмотр роз, обед, по­том обе­ден­ный сон, про­гул­ка — в этом незыб­ле­мом по­ряд­ке одно со­бы­тие неиз­мен­но сле­до­ва­ло за дру­гим. В двой­ствен­ной фор­ме ав­то­ма­тиз­ма и ру­ти­ны при­выч­ка тем су­ще­ствен­нее для ста­ри­ка, чем силь­нее на­ру­ше­на его пси­хи­че­ская жизнь. В част­но­сти, она мо­жет ком­пен­си­ро­вать на­ру­ше­ния па­мя­ти.

Так, по­дроб­но опи­сан слу­чай жен­щи­ны, ко­то­рая по­чти пол­но­стью утра­ти­ла па­мять, но при этом вела себя вполне нор­маль­но. Она не узна­ва­ла лю­дей, но осо­зна­ва­ла, к ка­ко­му со­ци­аль­но­му кру­гу они при­над­ле­жат, и по-раз­но­му об­ра­ща­лась с мед­сест­ра­ми, вра­ча­ми, убор­щи­ца­ми и дру­ги­ми по­сто­яль­ца­ми.

Она зна­ла, что по­те­ря­ла па­мять, и раз­дра­жа­лась, если кто-то пы­тал­ся за­ста­вить ее что-либо вспом­нить, но ее суж­де­ния оста­ва­лись здра­вы­ми, она со­хра­ня­ла спо­соб­ность к трез­вой оцен­ке, охот­но шу­ти­ла. Она жила без про­шло­го и без бу­ду­ще­го — в веч­ном на­сто­я­щем.

Ру­ти­на и по­ве­ден­че­ские уста­нов­ки мо­гут быть дей­ствен­ны­ми толь­ко при усло­вии, что внеш­ний мир стро­го упо­ря­до­чен и не вы­зы­ва­ет ни­ка­ких за­труд­не­ний: каж­дая вещь долж­на быть на сво­ем ме­сте, каж­дое со­бы­тие — про­ис­хо­дить в свое вре­мя. От­ча­сти как раз по­это­му ма­лей­ший бес­по­ря­док раз­дра­жа­ет ста­ри­ка на­столь­ко, что это мо­жет по­ка­зать­ся нездо­ро­вым.

Это так­же свя­за­но с тем, что за­на­вес ри­ту­а­лов и обы­ча­ев, за ко­то­рым он укры­ва­ет­ся, га­ран­ти­ру­ет ему ми­ни­мум без­опас­но­сти: если кто-то на­ру­ша­ет одно из этих пра­вил, нель­зя преду­га­дать, до ка­ких гра­ней мо­жет дой­ти его про­из­вол. Ма­нии но­сят обо­ро­ни­тель­ный ха­рак­тер, но в то же вре­мя име­ют в себе нечто агрес­сив­ное: в том бес­си­лии, к ко­то­ро­му све­ден ста­рик, тре­бо­вать со­блю­де­ния сво­их при­вы­чек — это по­чти един­ствен­ный спо­соб утвер­дить свою волю. Так в «Войне и мире» по­сту­па­ет ста­рый князь Бол­кон­ский.

То же у Гёте, ко­то­рый в 81 год, по­сле смер­ти сво­е­го сына, вновь при­ни­ма­ет­ся за ве­де­ние дома, преж­де небреж­ное, и уста­нав­ли­ва­ет во­круг себя стро­жай­ший по­ря­док. Он спал с клю­ча­ми от шка­фов под по­душ­кой и каж­дое утро сам взве­ши­вал хлеб, ко­то­рый сле­до­ва­ло съесть в те­че­ние дня.

Вид­но, что у ста­ри­ка есть нема­ло при­чин дер­жать­ся за свои при­выч­ки

Но бы­ва­ет и так, что он при­вы­ка­ет к са­мой при­выч­но­сти — и то­гда упря­мо цеп­ля­ет­ся за ри­ту­а­лы, дав­но утра­тив­шие вся­кий смысл. Иг­рать в кар­ты каж­дый день по­сле по­лу­дня — в од­ном и том же кафе, с теми же дру­зья­ми — это из­на­чаль­но был сво­бод­ный вы­бор, фор­ма до­су­га, на­сы­щен­ная смыс­лом по­вто­ре­ния.

Но если че­ло­век вы­хо­дит из себя или те­ря­ет­ся от­то­го, что его стол за­нят, зна­чит, внут­ри него укре­пи­лось мерт­вое тре­бо­ва­ние, став­шее по­ме­хой вся­кой гиб­ко­сти. Та­кие на­вяз­чи­во­сти по­рож­да­ют невоз­мож­но­сти: кто-то от­ка­жет­ся ехать за гра­ни­цу, по­то­му что не най­дет там при­выч­ной еды. Если ста­рик поз­во­ля­ет им взять верх, он по­сте­пен­но ко­сте­не­ет — и сам себя об­ре­ка­ет на уве­чье.

На­про­тив, ко­гда при­выч­ка ор­га­нич­но впле­те­на в жизнь, она ее обо­га­ща­ет: в ней при­сут­ству­ет некая по­э­зия. Если опре­де­лен­ный ри­ту­ал — ска­жем, у ан­гли­чан это чае­пи­тие — точ­но по­вто­ря­ет тот, что я на­блю­дал вче­ра и буду на­блю­дать зав­тра, то на­сто­я­щий мо­мент пре­вра­ща­ет­ся в вос­крес­шее про­шлое и пред­вос­хи­щен­ное бу­ду­щее; я пе­ре­жи­ваю их од­но­вре­мен­но как для-себя: до­сти­гаю — пусть ил­лю­зор­но, ибо син­тез на деле не ­совершается, — той пол­но­ты бы­тия, к ко­то­рой стре­мит­ся всё су­ще­ству­ю­щее.

При­выч­ка вы­зы­ва­ет кри­стал­ли­за­цию, по­доб­ную той, что опи­сы­вал Стен­даль в люб­ви: пред­мет, бла­го, де­я­тель­ность об­ре­та­ют силу яв­лять мне це­лый мир. Сартр рас­ска­зы­ва­ет в ра­бо­те «Бы­тие и ни­что», как тя­же­ло ему было в ка­кой-то мо­мент жиз­ни при­нять ре­ше­ние бро­сить ку­рить: «Быть-вос­при­им­чи­вым-к-бы­тию-встре­ча­е­мо­му-мной-ку­ря­щим — та­ким яв­ля­лось кон­крет­ное ка­че­ство, уни­вер­саль­но рас­про­стра­ня­ю­ще­е­ся на вещи. Мне ка­за­лось, что я со­би­ра­юсь от них ото­рвать это ка­че­ство и что в сре­де это­го уни­вер­саль­но­го обед­не­ния едва ли сто­ит жить».

Ста­рик, как ни­кто дру­гой, до­ро­жит этой по­э­зи­ей при­выч­ки: сли­вая в одно про­шлое, на­сто­я­щее и бу­ду­щее, она вы­ры­ва­ет его из вре­ме­ни — его злей­ше­го вра­га, — и да­рит ему ту веч­ность, ко­то­рую он боль­ше не на­хо­дит в те­ку­щем мгно­ве­нии.

По­сколь­ку при­выч­ка при­да­ет миру опре­де­лен­ное ка­че­ство, а те­че­нию вре­ме­ни — некую пре­лесть, в лю­бом воз­расте, от­ка­зы­ва­ясь от нее, че­ло­век что-то те­ря­ет. Но в юно­сти он не те­ря­ет са­мо­го себя: его бы­тие про­еци­ру­ет­ся в бу­ду­щее, в осу­ществ­ле­ние за­мыс­лов.

Ста­рик же стра­шит­ся пе­ре­мен: опа­са­ясь, что не смо­жет к ним при­спо­со­бить­ся, он ви­дит в них не воз­мож­ность, а лишь раз­рыв с про­шлым. Ни­че­го не де­лая, он отож­деств­ля­ет­ся с рам­ка­ми и рит­мом сво­ей преж­ней жиз­ни; вы­рвать­ся из них — зна­чит ли­шить­ся са­мо­го себя.

«Ко­гда ста­ре­ешь, — пи­шет Фло­бер Ка­ро­лине, — при­выч­ки ста­но­вят­ся дес­по­та­ми, о ко­то­рых ты и по­ня­тия не име­ешь, бед­ное дитя. Всё, что ухо­дит, всё, что нас по­ки­да­ет, при­об­ре­та­ет ха­рак­тер без­воз­врат­но­го — и ты чув­ству­ешь, как смерть сту­па­ет тебе на пят­ки».

Так при­выч­ка обес­пе­чи­ва­ет ста­ри­ку сво­е­го рода он­то­ло­ги­че­скую без­опас­ность. Бла­го­да­ря ей он зна­ет, кто он

Она обе­ре­га­ет его от рас­се­ян­ной тре­во­ги, вну­шая уве­рен­ность в том, что зав­траш­ний день по­вто­рит се­го­дняш­ний. Од­на­ко эта вы­стро­ен­ная им кон­струк­ция, про­ти­во­по­став­лен­ная про­из­во­лу дру­гих лю­дей и тем опас­но­стям, ко­то­ры­ми этот про­из­вол за­се­ля­ет мир, сама ока­зы­ва­ет­ся уяз­ви­мой: в мире она за­ви­сит от воли дру­гих.

И от­то­го, что она слу­жит ему за­щи­той от бес­по­кой­ства, при­выч­ка ста­но­вит­ся пред­ме­том, на ко­то­ром со­сре­до­то­чи­ва­ют­ся все тре­во­ги: при мыс­ли о том, что при­дет­ся от нее от­ка­зать­ся, ста­рик ощу­ща­ет, как «смерть сту­па­ет ему на пят­ки».

И в са­мом деле, если это несча­стье слу­ча­ет­ся, оно за­ча­стую ока­зы­ва­ет­ся невы­но­си­мым. Моя ба­буш­ка смог­ла пе­ре­ехать к моим ро­ди­те­лям лишь по­то­му, что это ре­ше­ние дол­го в ней вы­зре­ва­ло. Но ста­рик, вне­зап­но сме­нив­ший ме­сто жи­тель­ства, пусть даже по­се­лив­шись в доме сво­их де­тей, те­ря­ет­ся, впа­да­ет в от­ча­я­ние: один из двух та­ких вы­рван­ных с кор­нем уми­ра­ет в те­че­ние года. Неред­ки и слу­чаи, ко­гда су­пру­ги, про­жив­шие дол­гую жизнь вме­сте, уми­ра­ют с раз­ни­цей в несколь­ко ча­сов или дней: гра­ни­ца меж­ду эмо­ци­о­наль­ной при­вя­зан­но­стью и при­выч­кой чрез­вы­чай­но тон­ка.

****

Тре­во­га по­буж­да­ет по­жи­ло­го че­ло­ве­ка при­бе­гать к об­щим и жест­ким ме­рам за­щи­ты от внеш­не­го мира. Устра­нить его он не мо­жет, но мо­жет све­сти до ми­ни­му­ма свои кон­так­ты с ним. Для мно­гих ста­ри­ков недо­ве­рие обо­ра­чи­ва­ет­ся раз­ры­вом об­ще­ния.

Им ин­тел­лек­ту­аль­но труд­но от­крыть­ся но­вым иде­ям. Но чаще все­го они и сами за­мы­ка­ют­ся: вся­кое вме­ша­тель­ство со сто­ро­ны пред­став­ля­ет­ся угро­зой. Сло­ва — как ло­вуш­ки. Им ка­жет­ся, что ими хо­тят ма­ни­пу­ли­ро­вать. Они от­ка­зы­ва­ют­ся слу­шать.

От­сю­да ха­рак­тер­ная для мно­гих из них глу­хо­та: сло­ва сколь­зят по по­верх­но­сти, пока их вос­при­я­тие не со­от­вет­ству­ет лич­но­му ин­те­ре­су; но сто­ит в них за­те­сать­ся вы­го­де — и про­ис­хо­дит чудо: слух воз­вра­ща­ет­ся. Ста­но­вясь глу­хи­ми, они од­но­вре­мен­но — в той или иной сте­пе­ни — неме­ют, по край­ней в от­но­ше­нии опре­де­лен­ных тем. Осо­бен­но ко­гда речь за­хо­дит о день­гах: тут они скрыт­ны, за­мкну­ты. Чем мень­ше о них зна­ют, тем труд­нее вме­шать­ся в их дела.

За­ча­стую ста­ри­ки за­мы­ка­ют­ся в себе еще бо­лее ра­ди­каль­но; они за­щи­ща­ют­ся не толь­ко по­ступ­ка­ми, но и внут­рен­ней ра­бо­той над сво­и­ми чув­ства­ми. Они «де­зан­га­жи­ру­ют­ся», как го­во­рит аме­ри­кан­ский ге­рон­то­лог Кам­мингс, — то есть раз­ры­ва­ют эмо­ци­о­наль­ные свя­зи с дру­ги­ми. Это тем бо­лее необ­хо­ди­мо им, что они силь­но уяз­ви­мы пси­хи­че­ски.

До кон­ца не ясно, по­че­му имен­но: вли­я­ние ста­ре­ния на нерв­ную си­сте­му еще недо­ста­точ­но изу­че­но. Но из­вест­но, что их ве­ге­та­тив­ная нерв­ная си­сте­ма ста­но­вит­ся неста­биль­ной — в этом они на­по­ми­на­ют де­тей.

У них на­блю­да­ют­ся пе­ре­па­ды на­стро­е­ния, их эмо­ции бур­лят, их лег­ко до­ве­сти до слез

Гёте на­чи­ная с 73 лет мог раз­ре­веть­ся по лю­бым пу­стя­кам. По­жи­лой Тол­стой пла­кал по­чти по­сто­ян­но: от му­зы­ки, от ап­ло­дис­мен­тов, ко­гда Со­фья была боль­на или са­мо­заб­вен­но за­бо­ти­лась о нем. По­ста­рев­ший Чер­чилль тоже ча­сто пла­кал.

До­сто­ев­ский на­де­лил кня­зя Со­коль­ско­го имен­но этой дет­ской чув­стви­тель­но­стью: «…лицо его име­ло ка­кое-то непри­ят­ное, по­чти непри­лич­ное свой­ство вдруг пе­ре­ме­нять­ся из необык­но­вен­но се­рьез­но­го на слиш­ком уж иг­ри­вое», он мог за­про­сто раз­ре­веть­ся. Он за­ли­ва­ет­ся сле­за­ми, ко­гда по­сле раз­лу­ки встре­ча­ет под­рост­ка. В «Бе­сах» Вер­хо­вен­ский уже в 53 года вы­гля­дит как ста­рик: обид­чи­вый, тре­вож­ный, он в сле­зах по­ки­да­ет бо­га­тую вдо­ву, на со­дер­жа­нии у ко­то­рой на­хо­дил­ся, — из вер­но­сти сво­им убеж­де­ни­ям. Он су­до­рож­но ры­да­ет во вре­мя лек­ции, где от­ста­и­ва­ет свои взгля­ды.

Та­кие эмо­ци­о­наль­ные всплес­ки уто­ми­тель­ны, ча­сто за ними сле­ду­ют тя­гост­ные или раз­ру­ши­тель­ные по­след­ствия: если ты жа­ле­ешь кого-то, надо по­мо­гать, уде­лять вре­мя, де­лить­ся день­га­ми. Что­бы сбе­речь свои силы и за­щи­тить­ся от опас­но­стей, ста­рик за­мы­ка­ет­ся в себе.

По­ра­зи­тель­но, с ка­кой хо­лод­но­стью Тол­стой вос­при­нял смерть соб­ствен­ных де­тей

Он на­чал черст­веть уже к 58 го­дам. По­сле смер­ти че­ты­рех­лет­не­го сына он за­явил, что преж­де бы опе­ча­лил­ся, но те­перь смерть ре­бен­ка ка­жет­ся ему «ра­зум­ной и доб­рой», по­сколь­ку она была по­сла­на Бо­гом и при­бли­жа­ла к Нему. Ко­гда ему было 67, умер се­ми­лет­ний Ва­неч­ка, ко­то­ро­го он, ка­за­лось, неж­но лю­бил. Он был по­тря­сен. Но уже на сле­ду­ю­щий день по­сле по­хо­рон ска­зал, что это было «ми­ло­серд­ное» со­бы­тие, по­сколь­ку оно сбли­жа­ет с Бо­гом.

Он немед­лен­но вер­нул­ся к ра­бо­те и пи­сал в пись­мах: «Смер­ти нет; он не умер, раз мы его лю­бим».

В 1906-м скон­ча­лась его лю­би­мая дочь Маша, ей было 35 лет. Он дер­жал ее за руку в пред­смерт­ные ми­ну­ты. Но в днев­ни­ке за­пи­сал: «Да, это со­бы­тие в об­ла­сти те­лес­ной и по­то­му без­раз­лич­ное». Он не по­шел на клад­би­ще. Вер­нул­ся в ка­би­нет и на­пи­сал: «Сей­час увез­ли, унес­ли хо­ро­нить. Сла­ва богу, дер­жусь в преж­нем хо­ро­шем духе».

За внеш­ней чрез­мер­но­стью эмо­ций скры­вал­ся недо­ста­ток чув­стви­тель­но­сти — чер­та, встре­ча­ю­ща­я­ся в пре­клон­ном воз­расте не толь­ко у Тол­сто­го, но и у Гёте, и у мно­же­ства по­жи­лых лю­дей.

Са­мые теп­лые и свет­лые чув­ства, ка­кие толь­ко спо­соб­ны пе­ре­жи­вать по­жи­лые люди, — это чув­ства к вну­кам.

Хотя вна­ча­ле и они бы­ва­ют непро­сты­ми. По­яв­ле­ние вну­ков мо­жет, как у муж­чин, так и у жен­щин, ослож­нить про­хож­де­ние ста­дии «пе­ре­вер­ну­то­го эди­по­ва ком­плек­са»: в ис­сле­до­ва­нии о вос­при­я­тии воз­рас­та у груп­пы пя­ти­де­ся­ти­пя­ти­лет­них школь­ных учи­те­лей — те, кто уже стал де­да­ми, чаще от­ме­ча­ли, что ощу­ща­ют себя ста­ры­ми. Неред­ко от­но­ше­ние ба­буш­ки ко вну­кам по­на­ча­лу двой­ствен­но. Если она враж­деб­но на­стро­е­на к до­че­ри, то и к де­тям, че­рез ко­то­рых та утвер­жда­ет­ся и усколь­за­ет от нее, она ис­пы­ты­ва­ет от­тор­же­ние. Если же она лю­бит дочь и отож­деств­ля­ет себя с ней, то лю­бит и вну­ков, но огор­ча­ет­ся, что иг­ра­ет ря­дом с ними лишь вто­ро­сте­пен­ную роль.

Она лю­бит сво­е­го сына в его де­тях — но те в то же вре­мя еще и дети невест­ки, к ко­то­рой она рев­ну­ет. По­сколь­ку для жен­щи­ны ма­те­рин­ство ча­сто ис­точ­ник са­мо­ре­а­ли­за­ции, со­пер­ни­че­ство с до­че­рью или невест­кой на этой поч­ве мо­жет быть осо­бен­но ост­рым. Осо­бен­но бо­лез­нен­но жен­щи­на пе­ре­жи­ва­ет ощу­ще­ние того, что с по­яв­ле­ни­ем вну­ков она как бы от­сту­па­ет на одно по­ко­ле­ние на­зад, — и спра­вить­ся с этим ей труд­нее, чем муж­чине.

Отец не кон­ку­ри­ру­ет со сво­и­ми сы­но­вья­ми или зя­тья­ми. Кро­ме того, от него го­раз­до реже ждут по­мо­щи. По­это­му он, как пра­ви­ло, бо­лее рав­но­ду­шен, чем ба­буш­ка. Но если он во­вле­чен в жизнь вну­ков, его чув­ства бы­ва­ют столь же теп­лы­ми и даже ме­нее про­ти­во­ре­чи­вы­ми. Вик­тор Гюго и дед Сарт­ра ско­рее иг­ра­ли в де­ду­шек, но лю­би­ли сво­их вну­ков ис­кренне и глу­бо­ко. Фрейд пла­кал, по­те­ряв вну­ка, вме­сте с ко­то­рым он утра­тил и вся­кий вкус к жиз­ни.

Чаще все­го при­мер­но то­гда, ко­гда вну­кам ис­пол­ня­ет­ся де­сять лет, а де­душ­ка с ба­буш­кой уже при­ня­ли свою ста­рость, роль, ко­то­рую иг­ра­ют по­след­ние, при­но­сит им нема­ло ра­до­сти. Всё то, что де­ла­ет ро­ди­тель­ство внут­ренне про­ти­во­ре­чи­вым, — стрем­ле­ние к отож­деств­ле­нию, ком­пен­са­ции, чув­ство вины или неудо­вле­тво­рен­но­сти — ба­бу­шек и де­ду­шек об­хо­дит сто­ро­ной.

Они мо­гут лю­бить вну­ков со­вер­шен­но бес­ко­рыст­но и щед­ро, по­сколь­ку у них нет ни прав, ни обя­зан­но­стей по от­но­ше­нию к ним; им не по­ру­че­но тя­же­лое дело вос­пи­та­ния, им не при­хо­дит­ся го­во­рить «нет», жерт­во­вать на­сто­я­щим мо­мен­том ради бу­ду­ще­го.

Имен­но по­это­му ре­бе­нок ча­сто от­ве­ча­ет им осо­бой неж­но­стью: он на­хо­дит в них опо­ру пе­ред ли­цом ро­ди­тель­ской стро­го­сти; к ним он не ис­пы­ты­ва­ет ни рев­но­сти, ни же­ла­ния отож­де­ствить­ся, ни обид, ни бун­та — всех тех чувств, что отрав­ля­ют его от­но­ше­ния с ро­ди­те­ля­ми.

Став юно­шей, взрос­лым, в от­но­ше­нии к ба­буш­ке и де­душ­ке он со­хра­ня­ет чув­ство, не отя­го­щен­ное про­шлым. Как бы в от­мест­ку, ста­ри­ки на­прав­ля­ют эту при­вя­зан­ность про­тив про­ме­жу­точ­но­го по­ко­ле­ния; вза­и­мо­дей­ствуя с мо­ло­де­жью, они сами вновь чув­ству­ют себя юны­ми. Вне род­ствен­ных уз друж­ба мо­ло­дых лю­дей осо­бен­но цен­на для по­жи­лых: она да­рит им ощу­ще­ние, что вре­мя, в ко­то­ром они жи­вут, по-преж­не­му при­над­ле­жит им, она воз­вра­ща­ет им юность, уно­сит их в бес­ко­неч­ность гря­ду­ще­го — и ста­но­вит­ся луч­шей за­щи­той­от ханд­ры, что на­ви­са­ет над ста­ро­стью.

К со­жа­ле­нию, по­доб­ные свя­зи ред­ки: мо­ло­дежь и ста­ри­ки при­над­ле­жат двум раз­ным ми­рам, меж­ду ко­то­ры­ми по­чти нет вза­и­мо­дей­ствия.

Об­лож­ка: © druvo / Shut­ter­stock / Fotodom