Современный трукрайм — это, конечно, круто и интересно, но давайте сегодня погрузимся в историю дореволюционной России, которой есть чем удивить любителей детективов. Возможно, вы слышали о «Мултанском» запутанном деле XIX века еще в школе на уроках литературы про Владимира Короленко. А если не слышали, не страшно. Правозащитница Ева Меркачёва всё рассказывает в своей новой книге «Преступления, в которые трудно поверить. Резонансные дела из архивов судов и спецслужб». Публикуем отрывок из нее с разрешения издательства «Альпина Паблишер».
Ошибки суда и следствия в Российской империи, как и в любом другом государстве, случались всегда. Но в некоторых случаях их было особенно трудно исправлять на фоне фальсификаций и мракобесия. Именно они привели к громкому «Мултанскому делу» — процессу о жестоком убийстве в селе Старый Мултан, которое следствие объявило «ритуальным жертвоприношением».
В 1892 году на сельской дороге обнаружили обезглавленное тело крестьянина. Следствие выдвинуло версию, что это ритуальное убийство в угоду языческим богам. Вскоре на скамье подсудимых оказались более десяти местных жителей- удмуртов. Все они категорически отрицали свою вину.
Благодаря вмешательству писателя Владимира Короленко, а также поддержке выдающегося юриста Анатолия Кони обвиняемых полностью оправдали, а миф о человеческих жертвах был развеян. Само «Мултанское дело» стало в России синонимом кровавого навета.
Об этом процессе написано множество книг и статей, однако споры вокруг него не утихают до сих пор. Настоящие убийцы так и не были преданы суду, а мотивы преступления по сей день остаются загадкой.
Изучить материалы дела мне удалось благодаря заведующему сектором Института государства и права РАН, доктору юридических наук Александру Чучаеву. Ему, в свою очередь, в поиске документов помог Следственный комитет РФ.
Но обо всём по порядку.
Александр Чучаев занимается юридической археологией — областью правовой науки, которая включает в себя детальную историческую реконструкцию и анализ резонансных судебных процессов. Он обратил внимание на важную деталь: ни в одной публикации о «Мултанском деле» нет глубокого анализа первоисточников. Из-за этого возникло множество разночтений — авторы называют даже разное число подсудимых: 10, 11, 12 и 14 человек. Устранить эти противоречия можно было только с помощью оригинальных документов, и ученый задался целью их отыскать. Задача оказалась крайне сложной.
Поиски материалов начались с архивов Удмуртии, но не принесли результатов. Местные архивисты высказали предположение: если уголовное дело не уничтожено, оно может храниться в Кировской области. Однако и там документов не оказалось. Поиски зашли бы в тупик, если бы не помощь заместителя председателя Следственного комитета России, профессора Александра Фёдорова, который также серьезно увлекается историей и исследует становление следственных органов в России.
В итоге уголовное дело обнаружили в Государственном архиве Республики Татарстан.
На его обложке синими чернилами от руки выведено: «Дело Сарапульского окружного суда. С присяжными. О крестьянах А. Андрееве, Д. Степанове, Андриане Александрове и других, обвиняемых в убийстве с целью жертвоприношения».
Внизу стоит пометка: судебное дело начато 8 сентября 1894 года, окончено 10 декабря того же года. Таким образом, этот конкретный судебный процесс длился три месяца.
Всего в деле два небольших тома, содержащих 205 листов. В них подшиты основные процессуальные документы.
Обвинительный акт был составлен 24 августа 1894 года. Согласно документу, перед судом предстали: «Анисим Андреев, 38 лет, Дмитрий Степанов, 31 год, Андриан Александров, 43 года, Кузьма Самсонов, 40 лет, Василий Кондратьев, 37 лет, Семен Иванов, 50 лет, Василий Кузьмин Кузнецов, 39 лет, Андрей Григорьев, 90 лет, Александр Ефимов (сверху приписано: „умер“), Тимофей и Максим Гавриловы». Отдельно отмечалось, что под стражей находились далеко не все фигуранты, а только Степанов, Самсонов, Иванов и Кондратьев. Остальные обвиняемые во время процесса оставались на свободе.
Вот как в обвинительном акте описывается обнаружение тела:
Утром 6 мая 1892 года на пешеходной дороге, не проезжей в летнее время, из дер. Чульи в дер. Анык Старотрыкской волости, в 2-х верстах от первой деревни и в 3-х верстах от с. Старого Мултана, на болотистой местности в податном лесном участке крестьян деревни Чульи Марфой Куприяновой Головизниной усмотрен был труп неизвестного человека без головы. Труп лежал поперек дороги и замечен был Головизниной еще в полдень 5 мая, когда она проходила из дер. Чульи в поч. Петровский, но тогда труп был прикрыт сверху полой азяма [верхняя крестьянская одежда]. Возвращаясь обратно, Головизнина нашла неизвестного лежащим на том же месте, только пола азяма была кем-то откинута и видно было отсутствие головы…
Там же излагается суть обвинения: крестьянина убили для принесения в жертву языческим богам. По версии следствия, в молельном шалаше мужчине отрезали голову, подвесив тело так, чтобы вся кровь стекла.
Приведу еще одну цитату из обвинительного акта:
…Нищенское состояние покойного, не имевшего никаких ценностей, на которые мог бы польститься убийца, наконец, целость всей бывшей с ним одежды, оставление трупа на дороге, где присутствие его не могло быть незамеченным, и, главным образом, самый способ убийства […] указывали, что убийство Матюнина совершено умышленно и притом с какой-либо особой религиозной или суеверной целью, для которой необходимы были кровь покойного и его внутренности.
Материалы дела наглядно обнажают грубые ошибки и странности расследования. Мы разбираем их с Александром Чучаевым, строго придерживаясь хронологии.
Тело без головы обнаружили 5 мая 1892 года.
На месте происшествия урядник Соковников оказался лишь 7 мая 1892 года. По документам, найденным в валявшемся рядом мешке, установили личность убитого. Им оказался крестьянин села Завод-Нырты Конон Матюнин, страдавший падучей (эпилепсией). К моменту приезда урядника на лесной тропинке успели потоптаться десятки любопытных — они осматривали тело и сами разыскали голову, полностью уничтожив возможные улики. Не составив протокола осмотра, Соковников сообщил о страшной находке судебному следователю 2-го участка Малмыжского уезда, сразу выдвинув голословное предположение: Матюнина убили удмурты.
Становой пристав Тимофеев пошел еще дальше. Опираясь на дремучие слухи о том, будто вотяки (историческое название удмуртов) каждые 40 лет приносят человека в жертву, он изначально задался целью доказать версию о ритуальном убийстве. Во дворе местного крестьянина Моисея Дмитриева пристав обнаружил запачканное кровью корыто, а в клети — окровавленный полог. Вещдоки он изъял, опять же проигнорировав составление протокола. Пол в молельном шалаше показался ему сырым (на самом деле там просто крыша протекала). И всего этого оказалось достаточно для того, чтобы взять Дмитриева под стражу.
О качестве расследования наглядно говорит тот факт, что следователь осмотрел место происшествия только 10 января 1893 года — после письменного указания товарища прокурора Раевского. Что можно было обнаружить там спустя практически восемь месяцев, зимой?!
При этом еще 17 мая 1892 года, вскоре после обнаружения тела, в Мултан прибыл следователь Казанский. Тогда все действия ограничились лишь беглым осмотром ритуального шалаша. Впоследствии эту постройку осматривали еще трижды. Каждый раз там находили волосы, которые обвинение демонстрировало в суде как доказательство того, что Матюнина убили здесь. Позже экспертиза установила: человеческие волосы не принадлежали покойному, а часть находок и вовсе оказалась шерстью животных.
3 июня 1892 года по делу арестовали еще семерых крестьян: Титова, Андреева, Яковлева, Степанова, Максимова, Петрова и Терентьева. Все они были уважаемыми и влиятельными людьми среди удмуртов, принимавшими участие в религиозных обрядах. Единственным основанием для их задержания стали голословные утверждения волостного старшины о том, что Матюнина зарезали в шалаше Дмитриева.
28 июня 1892 года следователь вынес постановление о привлечении к ответственности сразу 11 человек. Дмитриева, Петрова, Степанова, Титова, Максимова, Яковлева, Андреева, Гаврилова, Терентьева, Александрова и Иванова официально обвинили в убийстве Конона Матюнина с целью ритуального жертвоприношения.
В декабре того же года обвинение предъявили еще одному удмурту — Кузьме Самсонову. На его рубахе и штанах обнаружили пятна крови. Самсонов работал мясником, поэтому наличие крови на его одежде было вполне естественным. Однако следствие этот факт не смутил — как и то, что вещи у подозреваемого изъяли спустя семь месяцев после совершения убийства.
Собранных за 15 месяцев доказательств оказалось недостаточно для передачи дела в суд, поэтому следствие длилось еще 12 месяцев.
В конце 1893 года новая следственная группа — пристав 4-го стана Шмелев и урядник Иванов — нашла новые «улики».
Ряд допрошенных ими лиц, ранее ничего не знавших о случившемся, дали нужные обвинению показания. Среди них оказался и некий арестант Голов, неоднократно судимый за мошенничество и клевету. Именно он стал основным свидетелем по делу: его показания легли в основу будущего обвинительного приговора.
Только 27 июля 1894 года Раевский составил обвинительный акт по делу. Уголовное преследование в отношении Дмитриева, его жены (они к этому времени умерли), Петрова, Терентьева, Максимова, Яковлева и Титова прекратили за отсутствием улик. Однако за сухими строками процессуального акта скрывалась совсем иная картина, особенно в ситуации с освобождением Титова. Следствие заключило с ним тайную сделку: он должен был оговорить остальных подсудимых и стать основным свидетелем обвинения. Каковы были истинные мотивы поведения Титова, сейчас уже сказать невозможно, но надежд следствия он в итоге не оправдал. На судебном процессе, объясняя изменение показаний, заявил, что дал их в результате побоев и истязаний.
На фальсификациях и грубых просчетах, которые выявил в материалах дела Александр Чучаев, стоит остановиться подробнее.
Во-первых, ряд свидетелей показали, что накануне гибели Матюнин находился вовсе не в Мултане, а в селе Кузнерка. Хозяин дома, где он ночевал, подтвердил это. Следовательно, уже одно это исключает версию убийства в Мултане.
Во-вторых, затоптанные следы. Они вели из Чульи (может быть, поэтому труп переносили на другое место за мзду?), если бы они были из Мултана, вполне можно предположить, что они бы сохранились… На месте обнаружения тела валялись окровавленные щепки, пристав их уничтожил как не имеющие отношения к произошедшему, не указав это в протоколе. На самом деле они разрушали версию следствия: наличие крови на земле доказывало, что мужчину убили прямо на дороге, а вовсе не обескровливали в ритуальном шалаше.
В-третьих, в промежуток между обнаружением тела Марфой Головизниной и приездом урядника кто-то явно переворачивал или переодевал покойника, так как при осмотре азям уже находился за лямками котомки (вероятно, это сделано для того, чтобы было видно отсутствие головы).
Примечателен и другой важный эпизод. Со стороны обвинения в суде участвовал ведущий специалист по истории и культуре финно-угорских народов Поволжья, профессор Казанского университета Иван Смирнов. Он был убежден, что удмурты в прошлом практиковали человеческие жертвоприношения, а значит, могли совершить подобное и теперь.
Владимир Короленко жестко раскритиковал позицию ученого, обвинив его не просто в некомпетентности, но и в преднамеренной фальсификации фактов. Писатель отмечал: «…представителю ученой экспертизы… приходилось ссылаться не на факты, а на сказки и притом не вотского, а черемисского народа, который в каннибализме никем не обвинялся».
Со стороны защиты выступал Григорий Верещагин — первый удмуртский ученый и просветитель, собравший уникальные материалы по этнографии своего народа. Он категорически не согласился с выводами Смирнова. Кроме того, суду представили доклад отделения этнографии Императорского Русского географического общества. На основе архивных документов XVIII века, принадлежавших Святейшему синоду и Вятской духовной консистории, исследователи доказали: в истории края не зафиксировано ни одного случая человеческого жертвоприношения.
Возможное признание судом наличия человеческих жертв в верованиях удмуртов имело бы катастрофические последствия, далеко выходящие за рамки конкретного уголовного дела.
По делам об убийствах ключевое значение имеет заключение судебно-медицинской экспертизы. Что же по этому поводу думали врачи?
Согласно материалам дела, вскрытие тела провели лишь через месяц после его обнаружения. На трупе имелись ножевые раны, однако эксперты не смогли точно определить их количество: в разных отчетах фигурировали цифры от 3 до 10.
В Елабужском суде на процессе были допрошены три судебно-медицинских эксперта. Их мнения принципиально разошлись в главном вопросе: каков был сам механизм причинения смерти? Проще говоря, от чего именно скончался мужчина — от удушения или от ножевых ран? Более того, проводивший вскрытие врач Минкевич умудрился изменить свою позицию в ходе судебного следствия. Изначально он утверждал, что «повреждения… могли произойти… от подвешивания за ноги во время убийства с целью обескровить труп…».
— Замечу, что рост убитого и высота шалаша, в котором якобы было совершено убийство, исключали подвешивание, — говорит Чучаев. — Как бы то ни было, затем Минкевич опроверг свое же заключение, заявив, что исследование трупа исключает какие-либо признаки жертвоприношения и свидетельствует об осквернении тела.
Судов было несколько.
Первый раз дело рассматривалось в 1894 году. Присяжные заседатели (большинство из которых составляли местные крестьяне) и коронный суд признали доказанным факт ритуального убийства. Троих обвиняемых оправдали из-за недоказанности их участия в преступлении, а остальных приговорили к каторжным работам на срок от восьми до десяти лет с последующей ссылкой в Сибирь.
Защита подала обстоятельную, хорошо аргументированную кассационную жалобу в Сенат, который отменил приговор и направил дело на новое рассмотрение, но уже в Елабужский окружной суд и в совершенно ином составе присяжных.
В архивных документах подробно указаны мотивы этого решения.
Сенат, в состав которого входил легендарный юрист Анатолий Кони, пришел к выводу, что были допущены существенные нарушения, — объясняет Чучаев. — Их перечень оказался внушительным: ущемление прав защиты при допросе свидетелей, предвзятость при оценке достоверности их показаний и вещественных доказательств — в частности, тех самых седых волос, обнаруженных, как было указано, при обысках спустя долгое время после гибели Матюнина. Но главное, цитирую: «В обвинительном акте не было явно и точно установлено самое существование между вотяками человеческих жертвоприношений и не были указаны с достаточной полнотой фактические основания для обвинения каждого из… подсудимых в тяжком, влекущем за собой уголовное наказание, преступлении».
После первой отмены приговора министр юстиции Николай Муравьев выразил недоумение по поводу слишком строгого отношения Сената к допущенным судом нарушениям. Но при этом его волновало, кажется, только одно: что он скажет государю, если тот поинтересуется делом. Муравьев допускал, что императору о нем сообщит Победоносцев (член Государственного совета, обер-прокурор Святейшего синода, преподаватель законоведения наследникам престола), которому особо не понравился ряд мест заключения. Ответ Кони был прост: кассационный суд для того и существует, чтобы отменять приговоры, вынесенные с нарушением коренных условий правосудия, сколько бы раз эти нарушения ни повторялись.
Второй суд опять отказал во всем защите, в том числе в вызове эксперта-этнографа П. М. Богаевского, но зато удовлетворил все просьбы обвинения. Плюс ко всему в подготовительной части второго заседания принимал участие тот же судья, что постановил первый обвинительный приговор. Подсудимые вновь были признаны виновными в совершении убийства с целью человеческого жертвоприношения и приговорены к длительным срокам каторжных работ и ссылке в отдаленные места Сибири.
Защита вновь обратилась с кассационной жалобой в Сенат.
Сенат отменил приговор суда по тем же основаниям, что и в первый раз. По сути, он пришел к выводу, что «Мултанское дело» представляет собой явную судебную фальсификацию, призванную скрыть все недозволенные методы предварительного расследования.
Кстати, заключение по делу готовил Анатолий Кони, в то время вновь исполнявший обязанности обер-прокурора департамента. Приведем его цитату:
«Рассмотрев принесенную на этот приговор кассационную жалобу, Сенат нашел, что при производстве дела было нарушено равноправие сторон и, вопреки требованию закона, допущены показания свидетелей „по слуху“».
Третий судебный процесс поначалу шел по тому же сценарию. Судьи по-прежнему отклоняли ходатайства защиты и удовлетворяли запросы обвинения. Результат мог бы оказаться тем же, но тут уже была усилена защита! Интересы удмуртских крестьян в зале суда отстаивали выдающийся российский адвокат Николай Карабчевский, присяжный поверенный Петр Красников, частный поверенный Михаил Дрягин и лично Владимир Короленко.
Дрягин представил суду анализ фактических обстоятельств дела, Красников — медицинских заключений. В многочасовой речи Карабчевский показал противоречия в показаниях свидетелей, некомпетентность экспертов, непрофессиональный сыск, недопустимые приемы расследования (пытки).
— Большое горе и несчастье — преступление, — подчеркивал выдающийся адвокат, — но преступные и безнравственные приемы расследования — еще большее горе и несчастье. Это аксиома, которой проникнут весь гуманный дух наших уставов.
Александр Чучаев уверен: Владимир Короленко выступил на процессе скорее не как защитник, а как эксперт-этнограф. Он продемонстрировал поразительные знания мифологии, фольклора и религиозных обрядов удмуртов, а также детально раскрыл перед присяжными эволюцию языческих верований.
Благодаря усилиям защиты, общественному вниманию обвиняемые были оправданы. Но, как говорится, есть нюансы. И вот как их описывает Чучаев.
Во-первых, некоторые из подозреваемых не дожили до оправдательного приговора. Во-вторых, подсудимые были оправданы, но травля удмуртов не прекратилась. На этом этапе к ней подключилась пресса, в частности «Московские ведомости», «Новое время» и другие издания. Эту позорную кампанию Владимир Короленко описал в письме Кони, обратив внимание на еще один пугающий аспект проблемы. В ходе судебных заседаний обвинитель Раевский утверждал, будто «ритуальные убийства» совершались годами, но оставались нераскрытыми лишь из-за взяточничества прежних судей. Эту же позицию защищал вятский вице-губернатор Николай Блинов. Он настаивал, что до «Мултанского дела» местные власти сознательно укрывали подобные преступления, что «обошлось недешево вотякам». Владимир Короленко задался резонным вопросом: материал напечатан в газете «Вятка», значит, прошел цензуру, книга продается в официальном учреждении, следовательно, в укрытии «жертвоприношения» или иного убийства повинна уже вся администрация?
Максим Горький писал: «„Мултанское жертвоприношение“ вотяков — процесс не менее позорный, чем дело Бейлиса, принял бы еще более мрачный характер, если б В. Г. Короленко не вмешался в этот процесс и не заставил прессу обратить внимание на идиотское мракобесие». Напомним, что Бейлис также обвинялся в ритуальном убийстве (якобы умертвил 12-летнего ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища), провел два года в тюрьме.
Проведя собственное расследование, Владимир Короленко фактически установил истинных виновников преступления, однако их имена раскрывать не стал. В официальных судебных томах этих сведений нет — изученные архивные материалы обрываются на оправдательном приговоре. У меня создалось стойкое впечатление, что за прошедшие 100 лет из дела могли бесследно исчезнуть ключевые материалы.
По сути, преступление так и осталось нераскрытым.
Лишь в 1932 году историк-этнограф Михаил Худяков обнародовал имена тех, кого он считал убийцами. Ими, по его мнению, были Тимофей Васюкин и Яков Конешин из деревни Анык.
История их мести оказалась банальной и страшной. За совершенное воровство они были изгнаны из села Анык, просили принять их в Старый Мултан, но мултанцы отказали им. Тогда они пригрозили отомстить. И отомстили. Один из них признался в убийстве на исповеди священнику Тукмачеву. Но разглашать тайну исповеди нельзя, и это сделало невозможным привлечение преступника к ответственности.
Конечно, сводить мотив этого страшного преступления к мести — значит упускать главное. За этим убийством скрывалось вполне прагматичное желание: добиться выселения мултанцев, чтобы занять их плодородные земли, выгодно отличающиеся от угодий близлежащих сел. Именно она обусловливала постоянные тяжбы крестьян соседних деревень из-за земли, пастбищ и покосов.
Почему вообще стало возможным «Мултанское дело»?
Александр Чучаев уверен, что сыграли роль три фактора.
- Первый — несовершенство отправления правосудия (хотя дело уже рассматривалось после Судебных реформ 1864 года, утвердивших передовые принципы судоустройства).
- Второй — полицейский произвол, мздоимство, карьеризм чиновников.
- Третий — безграмотность населения, отягощенная предрассудками.
Глубинные же причины лежали в этноконфессиональной плоскости. Местные светские и церковные власти боролись с языческими верованиями и связанными с ними обрядами (например, как у вотяков — моления в родовых шалашах, приношение языческим богам домашних животных). А еще они использовали удачно сложившиеся обстоятельства, чтобы оправдать свое отношение к удмуртам (они пытались их отстранить от культурной, политеистической жизни России).
«Мултанское дело» стало одним из самых громких судебных разбирательств в Российской империи конца XIX века. Оно послужило серьезным испытанием для российского судопроизводства. Но оно его выдержало
Обложка: © коллаж Цех
.
